>> |
№1331
— Мы переучились. Мы стали скромнее во всех отношениях. Мы больше не выводим человека из «духа», из «божества», мы поставили его ниже животных. Мы считаем его самым сильным животным, потому что он самый хитрый: следствием этого является его духовность [ср.: СИ, "Анти-Дарвин"]. С другой стороны, мы защищаемся от тщеславия, которое хотело бы снова проявиться здесь: как будто бы человек был великой скрытой причиной эволюции животных! ["Человек", - это посмещище...] Он вовсе не венец творения; всякое существо находится рядом с ним на той же ступени совершенства... И утверждая это, мы все же утверждаем слишком много: человек есть, относительно говоря, самое выродившееся животное, самое больное, самое опасно отклонившееся от своих инстинктов — и, конечно, при всем том, самое интересное! — Что касается животных, то Декарт был первым, кто с достойной восхищения смелостью осмелился рассматривать животное как машину: вся наша физиология стремится доказать это положение. Развивая эту мысль логически, мы также не исключаем и человека, как это делал Декарт: современные понятия о человеке развиваются именно в механическом ["машинном"] направлении [ср.: нейробиология, "нейросемиотика", нейропсихоанализ, социология (Луман; ср.: "человек - это социальное животное"), "кибернетика" (осторожно: каббала (слово-маркер: "сложностность")) и пр.]. В прошлом человеку в качестве приданого высшего порядка была дана «свободная воля»: сегодня мы отняли у него и саму волю, в том смысле, что ее больше нельзя понимать как способность. Старое слово «воля» служит лишь для обозначения результирующей, своего рода индивидуальной реакции, которая необходимо следует за множеством отчасти противоречивых, отчасти гармоничных стимулов: — воля уже не «работает», уже не «движет»… Раньше в сознании человека, в «духе», видели доказательство его высшего происхождения, его божественности; чтобы усовершенствовать человека, ему советовали, подобно черепахе, замкнуть свои чувства в себе, прекратить всякое соприкосновение с земными вещами, сбросить с себя смертную оболочку: тогда останется в нем самое главное — «чистый дух». Мы также более тщательно обдумали это: осознание, «разум», рассматривается нами как симптом относительного несовершенства организма, как попытка, нащупывание, ошибка, как труд, на который без необходимости тратится много нервной энергии, — мы отрицаем, что что-либо может быть сделано совершенно, пока оно остается осознанным. «Чистый дух» — это чистая глупость: если мы исключим нервную систему и чувства, «смертную оболочку», то мы совершим ошибку — и ничего — больше!... —
Не говори больше, – опять отвечали ему звери, – лучше сделай себе лиру, о выздоравливающий, новую лиру! Согласись же, о Заратустра! Для новых песен нужна и новая лира. Пением, шумным весельем и новыми песнями исцеляй душу свою, Заратустра: чтобы мог ты нести бремя великой судьбы своей – судьбы, которая никогда еще не выпадала человеку! Ибо хорошо знают звери твои, о Заратустра, кто ты и кем должен стать: ты – учитель Вечного Возвращения, – вот отныне судьба твоя! Ты должен первым возвестить это учение – и как же не быть великой судьбе твоей также величайшей опасностью и болезнью! Вот мы знаем, чему учишь ты: что все вещи вечно возвращаются, а с ними и мы сами, что мы существовали уже несчетное число раз, а с нами – все вещи. Ты учишь, что есть Великий Год становления, необычайный, величайший год-исполин; подобно песочным часам, должен он обращаться снова и снова, чтобы заново наполняться и снова течь: – и все эти годы равны самим себе, как в самом великом, так и в самом малом; и сами мы в каждый Великий Год тождественны себе, как в самом великом, так и в самом малом. И если бы захотел ты теперь умереть, о Заратустра, то знаем мы и то, что стал бы ты тогда говорить себе. Но звери твои просят, чтобы ты пока еще не умирал! Без трепета, глубоко вздыхая от блаженства, стал бы говорить ты: ибо бремя величайшей тяжести было бы снято с тебя, о терпеливейший! "Вот я умираю и исчезаю, – таковы были бы слова твои, – и во мгновение ока обращусь в ничто. Души так же смертны, как и тела. Но связь причин, в которую вплетен я, вновь возвратится и вновь создаст меня! И сам я – одна из причин Вечного Возвращения. Я возвращаюсь – вместе с этим солнцем, с этой землей, с этими орлом и змеей – не для какой-то новой, или лучшей, или похожей жизни: – я вечно возвращаюсь к этой же самой жизни как в самом великом, так и в самом малом, чтобы снова учить о Вечном Возвращении всех вещей, – чтобы вновь сказать слово мое о Великом Полудне земли и человека, чтобы снова возвестить людям о Сверхчеловеке. Я сказал слово свое и гибну во имя его: так хочет вечный жребий мой – я погибаю как провозвестник! Настал час, когда гибнущий и идущий к закату своему благословляет сам себя. Так кончается закат Заратустры." — —
|